На сцене Азербайджанского государственного театра «Йуг» при поддержке действующего при театре Центра творческих инициатив состоялась премьера моноспектакля по повести Гоголя «Записки сумасшедшего». Русского классика на азербайджанской сцене, - и на турецком языке, - поставил режиссер Эльвин Адыгёзал, он же и исполнитель роли.

С трех сторон сцены, которая представляла собой площадку, покрытую серым ковролином и установленной на нем лестницей-стремянкой, сидело полсотни зрителей - полный маленький зал. Сидели очень близко и на одном уровне со сценой. Погас свет и в темноте не столько было видно, сколько чувствовалось, как на стремянку кто-то тихо забрался и застыл в тишине в стартовой позиции. Я ожидал внезапного очень громкого вскрика, оглушающе-громкого аккорда, в общем, чего-то в этом роде. Возможно, это напрашивалось из-за тишины, темноты, которые, естественно, требовалось нарушить началом, или хотя бы потому, что общение с сумасшедшим всегда несколько непредсказуемо и должно немного пугать. Но сцена медленно осветилась и сумасшедший, мелкий чиновник первой трети XIX века начал свой монолог без этого ожидаемого звукового эффекта, что сразу же обозначило уровень режиссуры и не могло не вызвать симпатию.

Забегая вперед, скажу, что уже в середине спектакля, находясь очень близко к первому ряду зрителей, актер действительно совершал пугающие движения и поступки. Например, в исступлении колотил кулаком по каменной колонне так, что производил полное впечатление неразумного, способного нанести себе увечье человека.

Герой, Аксентий Поприщин, вовсе не возбуждал «добродушную насмешку над жизнию и человеком, жалкою жизнию, жалким человеком, эту карикатуру, в которой такая бездна поэзии», по мнению Белинского о повести. Не вызывал он и смеха, как вызывали смех сам герой повести более 180 лет тому назад, не были смешны его мания величия, ощущение себя королем Испании. Это можно отнести и к незнанию мной, – и зрителями тоже, - реалий жизни и быта мелких петербургских чиновников позапрошлого века, убожество нравов которых высмеял Гоголь, и проблемам перевода на турецкий язык, и к адаптации повести к требованиям сцены, и моей невозможности уловить нюансы на турецком. Наверное, всего понемногу. Зато Поприщин вызвал во мне горечь и сострадание совершенно так, как отмечал великий русский критик, особенно когда он, взрослый и рослый, атлетического сложения человек, призывал свою мать и просил забрать его к себе.

В целом, герой со съехавшей крышей временами напоминал мне страдающих от непонимания, абсурдности современной жизни с ее реалиями вполне здоровых людей, или даже чиновников, как и персонаж Гоголя.

Интерьер театра и минималистское оформление сцены соответствовали времени и месту действия, обители душевнобольного в XIX веке, и из этой картины ничуть не выбивалась современная металлическая лестница-стремянка. К спектаклю неплохо подобрана музыка Листа, Вивальди, Гайдна, Штокхаузена, Джулиани, Масканьи, хотя музыкальное сопровождение «испанских галлюцинаций» героя могла быть «более испанской».

Были и технические недостатки – осветитель смотрел из небольшого окошка, чуть больше форточки, на самом верху стены помещения – задника сцены. В помещении, в котором он находился, было темно, но недостаточно, чтобы зрители, сидящие напротив, не могли не заметить его силуэт. В начале спектакля это воспринималось как часть мизансцены, отвлекающая внимание от действия на сцене.

Финал наступил неожиданно. Возможно, поэтому, когда в конце спектакля герой снова взобрался на стремянку, застыл в близкой к начальной позе и медленно померк свет, публика сидела в полной темноте молча, то ли от незнания, будет ли продолжение, то ли завороженная впечатлением от спектакля. И только спустя почти десять секунд раздались дружные аплодисменты.

Эльвин Адыгёзал, для которого это был дебют в качестве театрального актера, пластично двигался, его движения, мимика и слова действительно производили впечатление умопомраченного. Хочу отметить, что он не переигрывал, как и подавляющее большинство азербайджанских актеров, и ему удалось уловить пульс и держать в напряжении зал в течение 45 минут, пока длится спектакль, заставляя сопереживать и сострадать ему.

А разве это - не цель всякого спектакля? И искусства в целом?